Будет по-моему (СИ)

— Тогда чем я тебя обидел?

— Я волновалась за тебя, ждала, что ты перезвонишь… — совсем по-детски прозвучало, но слов обратно не возьмешь.

— Златка, я хоть и без башки, в любой замес голыми руками могу полезть, но даже мне может быть страшно.

— Мне кажется, страх смерти – это здоровый страх, — если бы он вообще ничего не боялся, это было бы ненормально.

— Я не умереть боялся, Злат, — с усмешкой на губах, но не совсем веселой. — Меня с ума сводило, что после той драки ты меня банально пошлешь, а я с катушек мог слететь, опять бы тебя донимал и третировал, возможно, похитил, лишь бы со мной была.

Но я собирался вернуться и обо всем поговорить с глазу на глаз. Начни мы выяснять отношения в мессенджерах, потрепали бы друг другу нервы, — подносит руку к лицу, но не решается дотронуться. Не потому, что оно блестит мазью, понимаю я, а потому, что боится причинить боль своими прикосновениями.

О синхронистке я решила не упоминать. Ревность все равно никуда не делась, но лучшим доказательством правдивости слов Макара были его поступки.

Я никогда не забуду, как ко мне отнеслись его старший брат и отец – горой встали на мою защиту. Макар все бросил и нашел меня, хотя я просила дать нам время. И вот сейчас вижу, что злится, глядя на мое лицо, но сдерживается. Разве это не забота?

— Присядь, — подталкивает меня к кровати. Сам придвигает стул, опускается напротив. — Злата, это все? Или есть еще обиды? — я отвожу взгляд, не хочу говорить о Рыбаньковой. — Видела фотографию, — не спрашивает, утверждает.

С моим лицом корчить хоть какие-то эмоции сложно, легче кивнуть, что я и делаю.

— Ничего не было, Злат, и не могло быть. Скоро от воздержания стану самым сильным и закаленным, но чтобы тупо спустить с левой телкой… я лучше мозоли на руках заработаю, — прямолинейность Макара, как всегда, смущает, не знаю, привыкну ли когда-нибудь? — Теперь все?

— Я не смогу вернуться в университет, — сейчас мне особенно тяжело это произносить. Макар ведь не просто проведать приехал. В отношения на расстоянии я слабо верю, вряд ли они удовлетворят Кайсынова.

Замечаю, как лицо Макара резко меняется. Он не успевает отвернуться, хищные злые черты проступают на красивом лице.

— Больше тебя никто не тронет, я не допущу, — сжимает перед собой руки в кулаки. Дыхание учащается.

— Меня отец не пускает, хочет, чтобы я перевелась сюда, — тихо произношу, накрываю его кулаки. — Мне кажется, он теперь меня встречать и провожать будет, пока я университет не окончу.