Будешь моей женой. Снова (СИ)

Вредная Джульетта!

— Пусти немедленно! — кричала, молотя по спине кулаками, но я упрямо шагал по лестнице. Хватит! Между нами такое дикое напряжение, что я уже сходил с ума. Ну нельзя так больше! Мы — муж и жена, и должны стать ими снова. Во всех смыслах. Ярина нужна мне, а я ей. Это в воздухе звенело.

Мы снова оказались в нашей спальне: здесь я окончательно разорвал между нами связь; здесь я ее восстановлю!

— Ну и что ты будешь делать?! — резким движением головы убрала волосы с лица и воинственно вскинула подбородок.

Такая грозная, такая хрупкая и беззащитная. Как доказать, что силой больше не возьму, но и без ее любви погибаю?

Ярина абсолютно неожиданно вся сошла с лица, плечи опустились, и, закрыв лицо руками, она зарыдала. Громко, горько, протяжно. Плач боли. Я был парализован и ошеломлен. Наверное, поэтому не среагировал, позволяя жене пробежать мимо меня.

Я тряхнул головой, сбрасывая непривычное чувство изумления, и бросился за ней. За последние несколько месяцев я видел ее разной, но не в таком глубоком отчаянии.

Ярина нашлась в коридоре за чертой: сидела на полу, уткнувшись лицом в колени. Одна туфля валялась рядом, другая едва держалась на ступне, платье задралось, всхлипы тонули в глубине дома. Я не смел подойти, впитывал повисшую в темноте боль: невозможно дышать от гнетущего чувства вины.

Именно я довел жену: той роковой ночью, когда выпустил своих демонов на нее, растерзал душу женщины. Насколько она рвется, если мужчина делает непростительное? Как ломается женская суть от грубой силы того, кто должен любить и защищать? От того, кто клялся перед богом…

— Яри… — присел на пол и осторожно снял вторую туфлю. Взял в руки изящную ступню и прикоснулся к ней губами, целуя каждый пальчик. — Прости меня, девочка, прости, — затем вторую ногу и так же расцеловал.

Ярина подняла голову: лицо бледное, глаза, полные слез, на пол-лица, губы искусаны в кровь. Взгляд мутный и пустой, весь в том моменте, в моих зверствах над ее великолепным хрупким телом. Она моя жена, и во мне жила уверенность, что я вправе. Что это не насилие. Я ошибся.