Будешь моей, детка

А вечером предстоит семейный ужин, на котором, как я надеюсь, волнующий меня вопрос будет решен.

Стася

Сижу у тети Тани до самого вечера. Она кормит пирогами с капустой, поит чаем с малиновым вареньем, и мы вместе с ней смотрим ее любимый сериал, в суть которого я даже не пытаюсь вникнуть. Что-то про измены. Склоки, разборки. Мне это все совершенно неинтересно, своих волнений хватает.

Но выпечка очень вкусная, также, как и чай. А еще у тети Тани очень уютно и спокойно. Никакой суеты, чего так недостает мне в нашей общаге.

Поэтому, сколько могу, я напитываюсь спокойствием и домашним умиротворением, так осязаемо витаемым здесь.

Но вот пироги съедены, чай выпит, а на часах уже почти девять вечера. Я поднимаюсь и сообщаю, что мне пора домой.

- Заходи почаще, Стасенька, - говорит на прощанье тетя Таня и провожает меня до калитки.

Пес так и остался жить здесь, несмотря на то, что его лапа совсем зажила.

- Да, никто не откликнулся, ну думаю, что ж теперь, пусть живет у меня. Привыкла уже. Да, Дружок?

- Спасибо большое, теть Тань, - искренне благодарю женщину, - за все.

Вот бы папа лучше нашел кого-то, похожего на нее, вот прям ее. И жили бы мы все вместе в таком светлом доме, а не поблизости от противной тети Люды. И не вилось бы сейчас вокруг меня никакого Вити.

Впрочем, тетя Таня скромная, как и мой папа, сами бы они ни за что не сошлись.

Мне боязно возвращаться домой, потому что я не знаю локации Вити, но, опять, же, надеюсь, он и сегодня запил со своими дружками. В смысле, я не желаю ему спиться, но в данном случае, главное, чтобы от меня отстал.

У подъезда ребятня играет в мяч, кто-то возится с бельем или просто сидит на лавочке, Вити в зоне видимости не наблюдается. Также, как и его вездесущей мамы.

Иду дальше.

Коридор относительно пуст, а перед дверью в свою комнату я так вообще перехожу на цыпочки, чтобы тетя Люда не выкинула вчерашний номер.

Открываю дверь, быстро юркаю внутрь и поскорее закрываюсь на ключ.

И тут же обмираю, а рюкзак падает с глухим стуком куда-то под ноги.

Потому что на моем теле оказываются бесцеремонные руки, а в нос ударяет новая порция перегара, только более ядреная, чем днем, когда Витя был еще более или менее трезв.