Братва. Пощады не будет

– Даже не верится, что все-таки развязался! А здорово ты вздул Серого! Так ему и надо, шакалу!

Мне бы остаться одному, отдохнуть от впечатлений, но не мог я вот так просто прогнать коротышку, которого, как видно, никто нигде не ждал.

– Слушай, я все хотел спросить – зачем ты тогда билетами в кино торговал? Ведь бабки, как понимаю, у тебя всегда водились. Верно?

Дантист, казалось, был сильно смущен, даже глаза отвел в сторону.

– Да. Бабки имелись – точно. Но... не мог я на них сестренке подарок купить..

Я даже немного растерялся от такой неожиданной щепетильности и тонкости души – мне, признаться, подобная мысль и в голову не пришла бы.

– Ну ладно! А спекуляция билетами – чистый благородный труд?

– А что? Тут никакого обмана. Желают – берут, не желают – не берут. И, главное, никакого насилия...

Вечерело. Суетливый шум улиц начал понемногу утихать. Солнце еще не скрылось, но на темной голубизне небосвода уже угадывалась ущербная луна.

"Отоспавшийся за день, свежий ветерок без дела бродил по городу, из шалости забираясь иногда в водосточные трубы и весело посвистывая оттуда, призывая своих братьев-ветродуев на игру.

– Ну, пожалуй, простимся, Дантист! – протянул я руку.

– Меня зовут Альберт, – как-то смущенно улыбнулся тот, отвечая на рукопожатие.

– Прощай, Альберт!

– Счастливо, Евгений! Зря все же бабки отдал, они бы тебе еще пригодились.

– Пустяки. Все ол райт.

Не спеша, я направился домой.

Дома меня поджидал наряд милиции и мама с посеревшим лицом, твердившая, как заклинание, что все это недоразумение...

После обыска, на котором в качестве понятых присутствовали соседи, меня, втолкнув в милицейский «газик», доставили в камеру предварительного заключения.

Дело в том, что покойный сержант, еще когда мы были в магазинах, записал, бюрократ, номера мотоциклов, не поленившись стереть грязь.

Как я позже узнал, Генрих, Артист и Серый были задержаны уже в парке – какой-то сознательный гражданин звякнул в дежурную часть, что там дерутся хулиганы.

Следствие и суд прошли для меня кошмарным сном. На суде, уже наголо обритый, я вел себя вызывающе-нагло – только это помогло мне не унизиться до слез.

Мама, мгновенно постаревшая, сидела в зале заседаний, опустив голову, будто это судили ее.