Большие люди

Но вот в то, что младший там умирает от страха — в это он поверил сразу, потому что знал, как Жорка боится темноты — сам же его не раз пугал.

Дальнейшее помнит смутно, действовал по наитию. Что говорил брату — да шут его знает! Но была полнейшая уверенность, что именно это и нужно делать — разговаривать с Гошкой, все равно ничего иного он и не мог больше. Но то, что он что-то должен был делать для брата — это было совершенно очевидно для него. Он не мог оставить Гошку наедине с его страхом.

А потом, когда Жорку — грязного, с кровоточащим подбородком, с безумными глазами все-таки достали из подвали взрослые — Мишкин отец спустился и на вытянутых руках просто поднял и передал Гошку тем взрослым, что были наверху… Так вот, когда брат кинулся именно к нему и ткнулся носом ему в живот… когда его рука, сама, на каком-то рефлексе, легла на Гошкину голову… Вот тогда ответственность за брата мгновенно и намертво зацементировалась в его душе.

Это оказалось даже клево. Когда у тебя есть брат. Ну, в смысле, брат по-настоящему.

Он делал для брата все, что мог. Пару раз бил морды обидчикам. Учил самого давать сдачи. В плане учебы вот не мог ничему научить, потому что учился Гошка, в отличие от него, бестолочи, хорошо — не с тройки на двойку, а на пятерки и четверки.

В общем, после того случая они быстро стали просто ""не разлей вода"". И Гришка искренне недоумевал, как раньше могло быть по-другому.

_______________________

Вокзал, суета. Он сам, уже обритый наголо, как и положено призывнику. Мать стоит в сторонке, утирая глаза платком, Гошка рядом.

— Не реви.

— А я не реву, — врет нещадно. И вдруг порывисто обнимает брата за шею, крепко, не отпускает долго. А потом, все же отстранившись и не пряча слез.

— Точно, — серьезно кивает Григорий. — Не обнимаются. Но… — после небольшой паузы, — мы братья. Нам можно.

И уже сам, крепко, кратко. Но успевает шепнуть на ухо:

— Мать береги.

И, отступив назад и закинув на плечо рюкзак:

— Ну, все, я пошел в вагон. Долгие проводы — лишние слезы.

— Гришенька, — мать снова припадает на грудь, он закатывает глаза, но обнимает ее.