Боярышня Дуняша

Дуня довела сказку до конца и, приложив руки в груди, поклонилась. Деда и Бориса Лукича можно было выносить, а Анисим сам порывался носить Дуню, как хоругви. Его восторг и благоговение перед маленькой боярышней можно было черпать ведрами.

— Еремей Профыч, ты береги внучку-то, вишь, она у тебя какая! — наконец высказался обалдевший от всего услышанного и увиденного Репешок.

— Да-а, уж, — невнятно протянул дед.

— И сам поберегись, — со значением добавил глава приказа.

Еремей встрепенулся и остро глянул на товарища.

— Когда? — сухо спросил он.

— Сегодня… завтра… не знаю, но до приезда князя спи вполглаза, — тихо, но многозначительно произнёс Борис Лукич.

ГЛАВА 2

Рассказывая сказку в разбойной избе и впитывая в себя восторг слушателей, Дуня позабыла обо всех своих неприятностях. В её голове билось что-то вроде «во я выдала!» И подпрыгивая от избытка эмоций, она заглядывала в глаза деда, не понимая почему тот хмурится, а шаг его стал тяжёл.

— Боярин! — раздался глухой голос из-за одной двери, а в специальной щёлочке, проделанной в центре двери, мелькнули чьи-то глаза.

— Боярин, помилосердствуй! Почто нас тут держат? Похватали и в узилисче сунули, а у меня тут сынок помирает… Прояви милость, боярин! Сынок — недоросль есчё. Ему-то за что муки холодом и голодом?

Дед тащил Дуню, не обращая внимания на раздававшиеся мольбы, а она вслушивалась в особенный говорок просителя. Она раньше тоже четко проговаривала букву «ч», в то время как другие подменяли её на «ш».

— Деда, это что же, новгородец? — спросила она.

— Псковичи мы! — крикнул вослед ей человек.

Еремей потянул Дуню, чтобы не останавливалась, но она успела спросить:

— Как сынка твоего зовут?

— Иваном, а я Харитон Алексеевич Пучинкин, боярин псковский!..

Еремей остановился и постарался разглядеть говорившего, но через отверстие видны были только глаза. Дьяк воровато оглянулся, но в проходе никого не было видно. Он вернулся и, отогнав просителя от щели, сам заглянул в узилище.

Дуня испугалась, что сейчас деду злодей в глаз ткнёт, но обошлось. А Еремей, разглядев лишь высокий рост псковича, отошедшего в сторону, и лежащее в углу тощее тело, негромко спросил:

— Небось нашего князя хулил?

Лицо Пучинкина закаменело, а глаза яростно сверкнули. Видно было, многое он хотел сказать о московском князе, но не в том положении.

— И чего неймётся вам? — ворчливо произнёс Еремей, отстраняясь от двери.