Беру тебя в долг

Они миновали две роскошно обставленные смежные комнаты, а дальше была дверь. И Мара уже поняла, что это и есть королевская спальня.

— Поднос поставьте на стол, — сказал мужчина, проходя с сундуком куда-то за ширму.

Мара механически подошла к столу и поставила на него поднос. Оглядываться даже не решалась. Это была сугубо мужская комната. Здесь были ЕГО вещи, ЕГО постель. Здесь витал ЕГО запах.

Пока она пребывала в прострации, мужчина вернулся, замер на секунду, глядя на нее, потом подошел к столу.

— Вы ужинали?

— Спасибо, я не хочу, — какая тут еда?!

— Сядьте и поешьте.

Резко. Она невольно вздрогнула.

— А потом ложитесь спать.

И тут Мара вскинула на него взгляд.

Спать?! Но кровать в этой спальне всего одна. И это ЕГО кровать! Она уже набрала полную грудь воздуха, чтобы отказаться, как он повернулся к ней спиной и резко проговорил:

— Поешьте и ложитесь спать. Я лягу в кресле в другой комнате. Успокойтесь, вашей чести ничего не угрожает.

Помолчал секунду и добавил:

— Я уеду очень рано.

Не оборачиваясь кивнул ей:

— Доброй ночи, мадхен.

И вышел. Дверь закрылась, ключ провернулся в замке.

Все?

У нее еще некоторое время звенело в ушах, и просто невозможно было поверить. Потом она шевельнулась, подошла к столу, механически съела крохотный кусочек.

А дальше?

Дальше Мара оглянулась на большую королевскую кровать и невольно зажмурилась.

Ступила на шкуру, и осторожно села на край ложа.

глава 47

Странное это было чувство. Волчья шкура под ее ногами напомнила Маре того волка, что напал на нее на охоте. И каким-то образом тот волк теперь ассоциировался со зверем из ее снов. Она некоторое время смотрела на густой мех, потом, как была одетая, прилегла с краешку поверх одеяла.

Лежала, глядя перед собой.

Ее жизнь сузилась в одну точку. С того самого дня, когда ее дядя, Меркель Хантц, явился к ней в замок и заявил:

«Собирайся, поедешь со мной в королевский замок!»

Все полетело кувырком. Королевский отбор, старый извращенец барон Малгит, охота, ее феерический позор. Но даже после этого у нее были силы бороться. Оставался родительский замок, пусть и разграбленный до нитки ее бесчестным опекуном.