Беременна в расплату

Каждый толчок крови в ее продажных лживых венах!

Даже так. Сквозь затемненное стекло машны. Сквозь металл. Я б ее, на хрен, и через километры бетонных стен чувствовал!

И все внутри кипело. Раздирало.

Дикая потребность обхватить. Впечатать в себя. Дышать и не надышаться, чувствуя. Как оживаю. Как дрожит в лихорадочной трясучке все внутри. И человека снова из демона делает!

И одновременно растерзать. Одной рукой прижимать к себе. Так крепко, чтобы слиться. Срастись. В себя впечатать!

А второй рвать на части. Рвать и задыхаться от ее горячей крови! Рвать, на хрен, вместе с самим собой! Рвать так, как никогда и никого еще не рвал!

Нет, блядь.

Я сдержался.

Вцепился в руль побелевшими от напряжения пальцами. Сжал зубы так, что из десен кровь полилась.

Может, Морок и прав. Может, иногда все не так, как выглядит!

Но, блядь, его Фиалка тоже так отчаянно сопротивлялась и была такой перепуганной, когда он ее из борделя забирал? (* прим автора. история Морока и Веры в романе "" Пленница тирана"")

Точно нет.

И от этого рычание само по себе вырывается из глотки.

Долго не мог к ней зайти.

Сидел в машине.

Дышал. Вспоминал все то, что мне вбивали с детства о спокойствии! Остужал бурлящую кровь. Заставлял руки подчиняться приказу, а не дергаться, чтобы придушить.

А вошел, и пелена на хрен накрыла."

"Опять ложь. Опять! Снова и снова это проклятое вранье! Эти глаза, что так умело притворяются! Так умеют играть то, что ей нужно! Эту проклятую любовь!

И ведь знал! Знал всегда, что ее на свете не бывает!

Разве пример с Наиной и отцом меня этому не научил, пока еще был подростком? Прекрасно дал увидеть, чего стоит бабья продажная сущность! И как она способна своим лукавством свести с ума даже такого стального и непробиваемого, как отец!

Врала, а в глазах все та же любовь плещеться.

Даже страх, проклятая лгунья, сумела за этой игрой спрятать!

Слишком уверена в себе? В своей власти надо мной?

Но ни хера! Нет. Нет больше у тебя никакой власти! Ты просто маленькая.

Поднялся наверх, к себе. И хохотал во все горло. Опрокидывая внутрь новую и новую бутылку виски. Расхаживая по комнате, как дикий раненый зверь.

Одуревший от боли. А, значит, способный только на одно. Убивать. Крушить. Растерзать и разложить на косточки!

Блядь, я бы даже понял, — осознаю, отшвыривая в стену новую опустевшую бутылку.

Ведь самое дикое. Самое дурное.

Что я бы понял ее!

Выживала девочка. Как могла выживала.