Бенефис мартовской кошки

Может, виноват ветер?

Молча посмотрев на жуткие, черные стены, я спустилась вниз и спросила у девушки с собакой:

– Когда загорелось?

– Кто ж знает, – охотно ответила собачница, – пожарные около трех часов дня приехали.

– Саня спит днем?

– Ей все равно, утро, ночь… Выпьет – и готово. Хорошо, что среди дня полыхнуло, а то бы и квартиранты погибли. А так никого, кроме хозяйки, не оказалось дома, чеченцы на рынок утопали, то-то мужикам вечером сюрприз будет. Впрочем, так им и надо, нечего было дома в Москве взрывать.

Меня, как, впрочем, и другие поколения советских людей, воспитывали в духе интернационализма. То, что Женя Конторер, у которой мы частенько собирались вечерами, еврейка, я узнала совершенно случайно. Ее бабушка Юдифь Соломоновна изумительно готовила, страшно вкусно, но необычно. Мне нравилось все: курица, запеченная в меду, рыба, фаршированная орехами, и странноватое, пресное бело-коричневое печенье со смешным названием маца.

– Отчего ты не готовишь так, как Юдифь Соломоновна? Борщ и гречневая каша с котлетами хорошо, но у Женьки дома все намного вкусней!

Фася спокойно ответила:

– К сожалению, я не знаю еврейскую кухню.

– Какую? – удивилась я.

– Юдифь Соломоновна еврейка, – пояснила бабуля, – она готовит национальные блюда.

Я безумно удивилась:

– Еврейка? Это кто такая?

Фася отложила газету:

– Ты слышала, что бывают таджики, узбеки, грузины?

Мне было восемь лет, и в школе мы еще не проходили географию СССР.

– Нет, – мотнула я головой.

Бабуся улыбнулась:

– Человека, у которого мы на рынке покупаем курагу, помнишь?

Перед глазами мигом предстал вечно улыбающийся Рашид, черноглазый, темноволосый, приветливо приговаривающий: «Кушай, кушай, курага сладкая, словно мед, во рту тает, приходи еще».

– Да, – кивнула я, – помню.

– Рашид узбек, – принялась растолковывать мне бабушка, – а Юдифь Соломоновна еврейка.

– А ты кто?

Бабуля усмехнулась:

– Сложный вопрос. По паспорту русская. Но мой отец был грузин, а мать наполовину полька, наполовину казачка.