Белая королева

 — Где королевские барки? Где пушечные залпы с башен Тауэра? Где вино, бьющее струей в городских фонтанах? Где, наконец, барабанный бой, музыка, радостные крики и подмастерья, орущие гимны своих гильдий? Где восторженные возгласы толпы на улицах, по которым движется процессия?

Я резко распахнула окно, но на реке лишь буднично мельтешили суда — торговые баржи, ялики, гребные лодки. И я, глядя на воду, сказала, обращаясь к моей покойной матери и Мелюзине:

— Совершенно ясно, что никакой коронации сегодня не будет.

Неужели вместо короны ему суждена смерть?

И я так ясно представила себе моего мальчика, словно рисовала его портрет. Я отчетливо видела перед собой прямую линию его носа, все еще по-младенчески чуточку курносого, его пухлые округлые щеки и ясные невинные глаза. Мои руки хорошо помнили этот выпуклый затылок, так удобно ложившийся мне в ладонь, и прямую чистую линию шеи, когда Эдуард склонялся над книгами за письменным столом. Он вырос смелым мальчиком, ведь дядя Энтони, его любимый наставник, научил его, без опаски взлетев в седло, устремляться на турнире навстречу сопернику.

Энтони обещал мне, что воспитает в Эдуарде храбрость, научит встречать страх лицом к лицу и смело сражаться с ним. А еще я знала, как сильно мой сын любит свою страну и свой замок Ладлоу. Для него было огромным наслаждением ускакать далеко в холмы и любоваться тем, как высоко в небе, над утесами, парят соколы-сапсаны. Он обожал подолгу плавать в холодных водах реки. Энтони говорил, что Эдуард обладает чувством местности: редкая вещь в столь юном возрасте. Этому мальчику суждено было самое радужное будущее. Это было истинное «дитя мира», хоть он и родился во время войны. Эдуард, без сомнения, стал бы великим королем, настоящим Плантагенетом, и мы оба — его отец и я — гордились бы им…

И я вдруг поняла, что думаю о своем сыне так, словно он уже умер. Впрочем, я почти не сомневалась: если его сегодня не коронуют, значит, тайно убьют, как убили Уильяма Гастингса — втащили на вершину Зеленой башни и обезглавили, подложив какую-то деревянную колоду; палач едва успел вытереть руки, жирные после только что съеденного обильного завтрака.

Боже мой! Стоило мне вспомнить ту милую ямку на шее у моего мальчика, прямо под затылком, как я сразу же представляла себе занесенный над этой ямкой топор палача, и меня охватывал такой леденящий ужас, словно я сама при смерти.