Барышня ищет разгадки (СИ)

А Соколовский вновь берёт меня за руку и целует пальцы.

— Но… тебе не станет хуже? — интересуюсь я на всякий случай.

— Только лучше, обещаю. Мы будем осторожны и трепетны, и изысканно нежны. Сегодня. А завтра — посмотрим. Как нам захочется.

— Будет и завтра? — смеюсь?

— Будет и послезавтра, и ещё потом, и всегда.

— Вот и отлично, — успеваю сказать, прежде чем упасть в поцелуй.

29. По заслугам расчет

29. По заслугам расчёт

Вызов Болотникова застал нас обоих в постели.

Накануне мы уснули очень не сразу, потому что столько всего накопилось, и сказать, и сделать, и коснуться, и обнять, и дотронуться, и шептать на ухо разные глупости, которые ни за что не повторишь при свете дня и громко.

Мы отгородились от мира всякими-разными заклятьями, и ничего не слышали о том, что там делал в доме Алексей и что творилось снаружи. И даже то, что сквозь не замёрзшие окна в щель между портьерами заглянуло февральское солнце, не заставило нас подняться с постели.

И в этом благолепии — вызов Болотникова.

— Лёля, можешь дотянуться до сюртука, он на стуле?

Да, мне в тот момент, гм, это было удобнее. Я и дотянулась. И чуть отодвинулась, чтобы ни при каких обстоятельствах не попасть в передаваемое изображение. Впрочем, была изловлена свободной рукой и прижата к телу.

— Доброго тебе утречка, смертушка. Вижу, жив и благостен, вот и славно. Собирай свои кости да приходи обедать.

Вот так, можно сказать — прямой приказ начальства. Значит, будем вставать и собираться.

— Я схожу домой и переоденусь, — сказала я ему.

— Конечно, — кивнул он. — Я загляну, и отправимся.

— Ты можешь? Заглядывать, отправляться?

— Я сегодня всё могу, — улыбался он, но я видела — движения ещё скованные.

Ну да, если тебя подрали, то нужно восстанавливаться.

Мы поцеловались, и я отправилась к себе, едва ли не напевая.

Дома моему явлению изумились.

— Где это вы пропадали всю ночь? — Лукерья по обыкновению хмурилась.

— В хорошем месте, — просияла улыбкой я, сегодня мне было всё равно, что обо мне думают, и я была готова любить весь мир.

— Слухи ж пойдут, — она рассматривала меня с каким-то болезненным, как мне показалось, любопытством.

— А не болтайте, ни вы, ни Надежда, и никуда они не пойдут.