Атомный перебежчик

Сосновский поднялся наверх и сообщил, что норвежец готов и можно уходить. Но когда Шелестов, натягивая куртку, спустился на первый этаж, то увидел пастора в домашней одежде.

– Густав, вам лучше уйти с нами, – сказал он. – Вы напрасно думаете, что гестапо пощадит священнослужителя, если тот укрывал партизан.

Сосновский перевел слова Шелестова. Пастор выслушал их спокойно. Он только качнул отрицательно головой и тихо ответил:

– Что нам суждено, знает только один Господь. Уходите, а я постараюсь задержать немцев, убедить их, что в доме никого, кроме меня, не было.

Шелестов подошел и обнял маленького священника. Тот с улыбкой похлопал русского по плечу и перекрестил. Уходить и бросать пастора было горько, но ничего не поделаешь, он так решил сам, а переубеждать священника – дело безнадежное.

Хольмен чувствовал себя уже значительно лучше и шел большую часть пути сам, только приходилось его слегка поддерживать под локоть на особо сложных участках пути, где был глубокий снег, скользкая дорога или надо было перелезать через поваленные деревья.

Через два часа в деревне послышались выстрелы.

– Сволочи, – тихо сказал Сосновский, глядя в сторону Рогне-Фрон. – Ну, попадись мне это «сказочник»! С удовольствием удавлю собственными руками.

– Сейчас главное, чтобы немцы наших следов не обнаружили, – проворчал Шелестов.

Хольмен держался хорошо. Казалось, что смерть товарищей, предательство одного из членов подполья, которого обязательно надо покарать, придавали ему сил, заставлял жить, идти и бороться!

Шелестов посмотрел на норвежца и, заметив, что тот идет на пределе сил, дал команду сделать привал. Они развели с Сосновским костер, растопили снег и напоили партизана кипятком. Все трое были голодны. Уже сутки группа шла на север, а на вопросы русских Хольмен отвечал только односложным «скоро».

Нужно было подумать о ночлеге.

Идти в гору было тяжело.