Атомный перебежчик

Сосновский вошел последним и сказал так, чтобы его слышал только Буторин:"

"– Ну, сменить ледяной подвал на бабушкину сказку – за такое что хочешь отдашь!

Пока Мэрит устраивала гостей и накрывала на стол, старая Сигни занималась раной инженера. Она сказала, что ничего страшного пока нет, начинающееся воспаление можно остановить, но Кнудсену нужен полный покой хотя бы на несколько дней. После перевязки и снадобий Сигни инженер уснул.

Буторин и Мэрит о чем-то тихо шептались у окна. А Венге и Сосновский устроились возле очага.

– Я была в Советской России два раза, – заговорила женщина. – И до революции бывала там. И знаете, Клаус, меня всегда поражали русские. Они очень открытые люди, я бы даже сказала, что их национальная черта – нерациональность. Чувства берут верх, но и помогают. Сколько построено заводов и городов после разрухи и Гражданской войны. Они верили в себя, в свою страну и побеждали там, где у других опустились бы руки.

– Сейчас вы не узнали бы наш народ, – вставил Сосновский. – Погибли сотни тысяч, а может, и миллионы людей. И солдат, и простого гражданского населения на территориях, захваченных фашистами. Сколько горя может вынести человек! Я думал, что это невыносимо, что этому есть предел. Но когда я побывал в Ленинграде, когда видел людей, которые идут к станкам на слабых от голода ногах, когда падают там же, возле станков, когда на завод идут работать дети, потому что взрослые воюют с врагом, я понял, что нас не победить никогда.

– Ленинград, я слышал, – ответил Венге. – Мне рассказывал Виттар. Я просто не понимаю. Почему вы не сдали город, почему не бросили и не ушли, если его нельзя защитить.

– Не понимаете, Клаус? А вы можете понять, что мать не бросает свое дитя, выносит его из огня, падает сама, погибает, выталкивая его, чтобы только он жил? Так же и у нас.