Архивное дело

На помощь позвали кузнеца Половникова, чтобы поглядеть: не повреждены ли навесные петли затвора? Сам кузнец остался на плотине, а сына послал вниз. Раздевшись донага, Федя забрел по пояс в воду перед затвором, пытаясь оглядеть нижние петли, и нечаянно наступил на что-то мягкое…

Федор Степанович опять перекрестился:

— Глянул себе под ноги и чуть не обмер. Это ж я на мертвеца наткнулся. Течением его, упокойника, аж под самый затвор затянуло. Помню, закричал не своим голосом. Испужался. Папашка сверху ко мне прямо в одеже бухнулся.

— Кто из райцентра приехал? — спросил Бирюков.

— Дак, с перепугу я запомнил одного — Николая Тропынина. Серебровский парень служил в районном ГПУ или НКВД, не знаю, как правильно его служба называлась. Он вроде бы главным заводилой в следствии являлся. Лично сам вытащил из воды того упокойника с вальцовой шестерней на ногах.

— Чем эта шестерня была привязана к ногам?

— Кажись, веревкой. Чем еще?..

— Не ремнем?

Половников, хмуро задумавшись, провел ладонью по обвислым седым усам, словно снимая с них паутину:

— Кажись, нет."

"— Федя, тебя никто не торопит, повспоминай хорошенько, — посоветовал участковый.

Старик опять задумался. Долго разглядывал ногти и наконец решительно повел головой:

— Нет, ремня не помню. Чего не видал, того не видал.

«Зачем же Хлудневский приплел моряцкий ремень Жаркова?» — мысленно задал себе вопрос Бирюков и поинтересовался у Федора Степановича внешностью утопленника. По словам Половникова, тот был «маленького росту, навроде раскулаченного Ильи Хоботишкина или его старшего сына Емельяна».

— А лицо как?.. — спросил Антон.

— От лица там ничого не осталось, — нахмуренно ответил старик. — Водяные жуки все поели. Один армяк да рваные сапожишки на костях сохранились.

Исподволь Антон Бирюков стал подводить разговор к выяснению причины смерти Степана Половникова. И здесь Федор Степанович на удивление разговорился. Казалось, старик избавляется от тяжелой душевной боли, которую много лет носил в себе, не имея возможности ни с кем поделиться ею. Он вроде бы рассказывал не сотрудникам милиции, а исповедовался перед священником.