Антон Волков. Книги 1-4

Не успел бывший стюард, интендант, дезертир и каторжник отдохнуть под родным кровом, отъесться и отоспаться, как снова призывно запели военные трубы, затрещали барабаны, и Вацеку вновь пришлось примерять мундир и конфедератку, брать винтовку с примкнутым штыком.

Война давно осточертела, но против силы не попрешь. В интенданты пристроиться не удалось, но судьба еще раз скорчила гримасу, похожую на кривую улыбку, — Голяновский попал в ремонтеры, закупавшие и менявшие лошадей для польской кавалерии.

Так и прокантовался, а вернувшись с войны, очертя голову пустился в аферы — легкая нажива манила, а работать руками Вацек толком так и не научился.

Всяко случалось — били смертным боем, в тюрьме при новом режиме сидел, по крохам вновь собирал себе богатство и в один день лихо спускал его, от жадности ввязавшись в новые аферы. Ушла жена, забрав с собой детей, потом он пил запоем водку, снова привычно спекулировал, наживал большие деньги и опять прогорал, отправляясь в тюрьму за долги и мошенничество, пока не подкатил страшный тридцать девятый год.

Подкатил с ревом моторов немецких самолетов и танков, с бесцеремонными завоевателями в бронетранспортерах и грузовиках и страшными людьми из «черного ордена» СС.

Во время очередной жуткой бомбежки колонны беженцев, когда летающие машины с крестами на крыльях поливали беззащитных людей свинцом, взрывы бомб разбрасывали далеко вокруг куски кровавого человеческого мяса, Голяновский — контуженный и обеспамятевший, — все же кое-как вырвался из-под обстрела и бомбежки и сумел скрыться в лесу.

С трудом придя в себя, он решил, что наступило время Страшного Суда и небо карает его за все смертные грехи. Если бы тогда уже успевшего постареть Вацека осмотрел толковый психиатр, он с полным основанием заключил бы, что пан Голяновский сдвинулся умом. Но пациент не поверил бы — ему чудились голоса, зовущие посвятить себя служению людям и пану Богу во искупление прошлого, во искупление обманов, краж, тюремных отсидок и черных многодневных запоев.

Сначала Голяновский хотел податься в мужской монастырь, но там всем оказалось не до него, и Вацек, сам не зная как, очутился в Немеже — пожилой, заросший сивой щетиной человек в лохмотьях, с лихорадочным блеском в глазах, забывший свое имя, фамилию и даже то, откуда он родом.

Набожные старухи подавали ему на пропитание, и он прижился в сторожке на старом кладбище за Варшавским шляхом.