Алый ангел

Девушка постепенно расслабилась и не протестовала, когда Кэм обрабатывал ее раны. Под левой грудью Габриель герцог наткнулся на старый шрам. Нечто похожее было, и на бедре девушки. Обнаружив еще один шрам, подлиннее, на загоревшей лопатке, Кэм замер – осознание того, что он увидел, поразило его, словно взорвавшийся снаряд. Девушка перенесла множество повреждений, которые могли быть нанесены только острым стальным лезвием. Открытие ошарашило Кэма, и в его голове тут же возникла тысяча вопросов.

Колбурн смотрел на Габриель несколько долгих минут, касаясь пальцами свидетельства… чего? Он не мог себе представить, кто это сделал.

От одной мысли, что кто-то, кто угодно, мог причинить Габриель боль, Кэму захотелось совершить убийство. И тут герцог осознал всю иронию ситуации. Кривая, саркастическая улыбка появилась на его губах.

Габриель внезапно пошевелилась и захныкала, как ребенок.

– Голиаф, пожалуйста. Мне больно. Ее голос был глухим и прерывистым. Сухие, скрипучие всхлипывания сотрясали ее узкие плечи.

Проглотив комок, появившийся в горле, Кэм подошел к сундуку возле койки и через мгновение вернулся со стаканом настойки опия, разведенной в воде.

Кэм приподнял Габриель голову и велел пить, прекрасно зная, что она слушалась только потому, что из-за своей слабости не могла понять, кто поднес стакан к ее губам. Герцог дал ей несколько минут, чтобы успокоиться, и принялся за ужасные багровые раны на ее лице.

Первое же прикосновение вызвало мучительный, грудной стон.

Девушка скривилась от боли. Кэм не знал, откуда взялись у него нежные слова утешения, он даже не осознавал полностью того, что говорил. Слова слетали с его губ естественно, словно вдох и выдох.

– Все хорошо, Ангел. Я здесь. Спи. Я позабочусь о тебе. Клянусь, никто и никогда больше не обидит тебя, пока я жив.

Нежные слова и опий начали действовать. Габриель спокойно переносила манипуляции Кэма. Он быстро закончил обрабатывать раны и смазал заживляющей мазью несколько самых глубоких и воспаленных рубцов.

В конце Кэм достал из сундука чистую льняную рубашку и надел ее на лежавшую без сознания девушку. Когда герцог до подбородка укрыл спящую Габриель, он вдруг осознал, что весь покрылся капельками пота.

Колбурну начали надоедать мысли, не дававшие ему покои. «Габриель де Бриенн – наживка, чтобы заманить Маскарона в ловушку, и больше ничего», – напомнил он себе. Она была его пленницей. Думать о ней в каком-либо другом качестве было безумием.